"...Из квартиры Донны не видно океана, окна выходят на другую сторону, поэтому она получит от зрелища лишь процентов сорок. Однако Фрэнку сейчас на это наплевать – когда он приезжает к Донне, то хочет смотреть только на Донну.
У них свой любовный ритуал. Донна не из тех женщин, которые по-быстрому раздеваются и бегут в постель, хотя бы они оба знали, что хотят оказаться в постели. Вот и сегодня, как всегда, они сначала отправляются в гостиную, и Донна ставит пластинку Синатры. Потом она наливает им обоим бренди, и они, сидя на софе, целуются.
Фрэнк думает, что мог бы вечность провести так..."
"...Не в обиду будь сказано Донне, или Пэтти, или любой другой женщине, которую он любил, но с этим ничто не сравнится. Никогда не могло сравниться и не сравнится в будущем. Как там в давней песне? «Поймай волну – и ты на вершине мира». Вот так, сидишь – ну, стоишь – на вершине мира. А мир движется со скоростью около тысячи миль в час – холодный, живой и прекрасный..."
"...Когда последний красный луч исчезал с глаз, они все вместе принимались собирать хворост, чтобы сложить костер и приготовить рыбу, или хот-доги, или гамбургеры, – короче говоря, все, что могли раздобыть, а потом усаживались вокруг костра, принимались за еду, и тогда кто-нибудь брал в руки гитару и запевал «Шлюп Джон Би», «Барбару Энн» или какую-нибудь старую народную песню, а еще позже, если везло, можно было, прихватив одеяло, убежать подальше от костра с девчонкой, и уж тогда… От нее пахло соленой водой и лосьоном для загара, и она позволяла просунуть руку под лифчик купального костюма, и не было ничего прекраснее этого. Ты мог пролежать с ней всю ночь, а потом, утром, проснувшись, бегом бежать в док, чтобы не опоздать на работу, ну, и все сначала..."
Казалось, день никогда не закончится, вспоминает Фрэнк, глядя, как подкатывает волна и разбивается о пирс. Встаешь на рассвете, как теперь, и, будто проклятый, рыбачишь на отцовской лодке – ловишь тунца. Днем возвращаешься, и наконец-то можно идти к друзьям на берег. Плаваешь на доске до темноты, смеешься и несешь всякую чепуху, дурачишься, стараешься показать себя девчонкам, наблюдающим за тобой с берега. Отличное было время – много свободы и много пространства. Время виндсерфинга и беззаботности, звучных гитарных переборов Дика Дейла и песен «Бич Бойз» – они пели о тебе, они пели о твоей жизни, о твоих славных летних денечках на берегу океана.
"...– Сколько раз мы слышали это «по-настоящему»? – спросил Фрэнк. – Сначала Бап, потом Лочичеро, потом Регаче, потом Мышь – до первой отсидки, потом опять Мышь – до второй отсидки…
– Теперь иначе.
– Почему иначе?
Тогда Майк рассказал о Герби Гольдштейне.
Толстяк Герби? – не поверил Фрэнк. Двойник Лучано Паваротти, Уилл Роджерс из кондитерской лавки? Человек, который никогда ни за что не дрался? И Мышь хочет, чтобы он стал его счастливым билетом?..."
"...– Что, черт возьми, происходит? – крикнул Хенкель и стал рваться из пут, впивавшихся ему в руки. Он посмотрел вниз на свои ноги и увидел, что лодыжки у него привязаны к ножкам стула.
Фрэнк же продолжал насвистывать арию из «Джанни Скики»*.
– Ты коп? – верещал Хенкель в панике. – Черт тебя побери, отвечай!
Фрэнк провел лезвием ножа по одному бруску, потом по другому.
По одному, потом по другому.
Медленно, аккуратно.
– Мой адвокат мокрого места от тебя не оставит! – вопил Хенкель, не помня себя от страха.
Фрэнк поглядел на него, большим пальцем проверил, насколько хорошо наточено лезвие. Потом положил нож на колени, снял каменные бруски, спрятал их обратно в ящик, откуда достал два титановых бруска, и вновь взялся за дело.
Показалось солнце, пока еще неясным, розовым цветом крася небо.
Было холодно, и Хенкель дрожал всем телом – но не только от холода, а еще и от страха. Он закричал:
– На помощь! Помогите!
Наверное, он и сам понимал, что это бесполезно. Уж этот пустынный червь наверняка знал, что находится посреди государственного парка Анца-Боррего, где, сколько ни кричи, никто не услышит.
Он знает, подумал Фрэнк, и знал, что крики Карли Мэк тоже никто не услышит.
Фрэнк продолжал точить нож.
Сначала одна сторона, потом другая.
Хенкель заплакал. У него не выдержал мочевой пузырь, и моча побежала по ногам к привязанным лодыжкам. Голова упала на грудь. Она то поднималась, когда он кричал и плакал, то опять падала.
Фрэнк досвистел до конца арию Джанни Скики и переключился на «Nessun dorma»,** не прекращая водить лезвием ножа то по одному бруску, то по другому. Потом он опять проверил, насколько оно острое, удовлетворенно кивнул и аккуратно убрал бруски в ящик.
"...Мак был в тренажерном зале. Во всю мощь звучала труба Майлса Дэвиса, игравшего «Пришла беда». Когда Фрэнк вошел, Мак, покачиваясь, стоял на подгибавшейся ноге, а другой ногой ударял по тяжелому мешку.
Мешок едва покачивался.
Мак не заметил Фрэнка.
Фрэнк подошел сзади и из револьвера сорок пятого калибра сделал два выстрела ему в затылок.
Сразу после этого он поехал домой, вытащил из гаража старую доску и отлично навощил ее. Потом отправился на море и позволил волнам крепко побить себя..."
"...Кабинет располагался в глубине дома, и до него не доходил шум извне. Вся мебель была из темного тикового дерева, африканские маски украшали стены, на полу и диване лежали шкуры зебр. Удобные кресла были обиты кожей экзотического животного, неизвестного Фрэнку. В высоких шкафах стояли альбомы по африканскому искусству, книги по истории и культуре Африки, а один из стеллажей, поднимавшийся до потолка, был буквально забит уникальной коллекцией джаза на CD-дисках.
– Любишь джаз? – спросил Мак, заметив, что Фрэнк пожирает глазами стеллаж.
– Больше оперу.
– Пуччини?
– Попал в точку.
– Это ты попал в точку.
Мак нажал на какую-то кнопку на столе, и кабинет заполнили звуки увертюры из «Тоски». Такой чистоты звуков Фрэнку не приходилось слышать, и он не удержался, чтобы не сказать об этом..."
"...На яхте был один сенатор, однако как боссы боссам рознь, так и сенаторы сенаторам. Скажем, в Канзас-сити, Джерси или, например, Лос-Анджелесе есть боссы, хотя они и не того ранга, что боссы Чикаго, Филадельфии или Нью-Йорка.
А этот парень был сыном сенатора, который возглавлял ключевой банковский комитет. Папочка мог бы в один прекрасный день стать президентом, и не только банка, но Соединенных Штатов Америки, поэтому и присутствовавший на яхте сенатор, и конгрессмены относились к юнцу почтительно, позволяя ему наряду с остальными нюхать кокаин.
Фрэнк и Майк наблюдали за ними, и Майк запел: Есть те, что с флагом в руках рождены, С красно-бело-синим знаменем, у-у-у, И под звуки марша «Привет вождю» Они лихо тебя убью-ют, боже мой…*
Фрэнк присоединился к нему, когда дело дошло до припева:
Но я не из них, но я не из них,
Я не сенатора сын, сын.
Вот так они и прозвали парня – «Везучий сынок», и этот Везучий сынок явно смотрел на Саммер Лоренсен как на нечто, что должно принадлежать ему..." * Хит американской звезды фолк-рока Джона Фогерти «Везучий сынок».
"...За тридцать секунд Фрэнк успевает высушить голову; потом затягивает полотенце на талии, ставшей шире, чем ему хотелось бы, бреется и чистит зубы. Его путь в кухню проходит через гостиную, где он берет пульт, нажимает на кнопку – и во всю мощь звучит: «Che gelida manina»*.
Одно из преимуществ одинокой жизни – возможно, единственное преимущество одинокой жизни, думает Фрэнк, – состоит в том, что можно слушать оперу в четыре часа утра, и никто тебе слова не скажет. К тому же дом построен на славу, с толстыми стенами, как было принято в старые добрые времена, поэтому даже на рассвете соседей не беспокоят любимые оперные арии Фрэнка.
Фрэнк покупал абонемент на двоих в оперный театр Сан-Диего, и Донна по доброте своей прикидывалась, будто получает большое удовольствие, сопровождая его туда. Она даже делала вид, что не замечает, как он плачет в конце «Богемы», когда умирает Мими.
Вот и теперь по пути в кухню он поет вместе с Викторией де Лос Анхелес:**
…ma quando vien lo sgelo,
il primo sole mio,
il primo bacio dell'aprile mio!
il primo sole mio!.."
* «Какая холодная ручонка» (ит.). Ария Рудольфе из оперы «Богема» Джакомо Пуччини
** Виктория де Лос Анхелес (1923–2004) – великая оперная певица, которая прославилась, в частности, исполнением главной партии в опере «Богема» Пуччини
"...Поиск документов по сделкам с недвижимостью в администрации округа — отличное противоядие для тех, кто, насмотревшись сериалов, захотел вдруг стать частным детективом.
Правда (грустная) состоит в том, что настоящий частный детектив гораздо больше времени проводит за бумажной работой, чем попивая бурбон в компании длинноногих блондинок, которые умоляют сексуально покарать их за грехи, и все это на фоне тоскливых завываний саксофона.
Работа в основном представляет собой нудное и изнурительное копание в бумажках, и Бун за много лет так и не услышал ни единой мелодии Колтрейна..."
"...Все сёрферы просто умирали со смеху, когда Келли принялся заниматься йогой на пляже. Ему на это было наплевать — бросив коврик на песок, он проделывал медленные упражнения: скручивал себя в узел, потягивался, принимал невообразимые и уморительные позы, не обращая внимания на смешки и колкости окружающих.
Келли с улыбкой продолжал заниматься.
А потом, в воде, рвал всех этих сёрферов на тряпки.
Смейтесь сколько влезет, ребятки, обзывайте его «гуру», «свами», изображайте Джорджа Харрисона — на доске он сделает вас, как маленьких. Келли мог заполучить любую волну, выбрать идеальную траекторию и пронестись по ней с такой грацией и мощью, какие вам и не снились. И так пожилой КК катался целый день..."
"...Голова раскалывалась от постоянного грохота. Сам Бун предпочитал музыку вроде Джека Джонсона, «Коммон сенс», Дика Дейла. Иногда мог послушать регги или гавайские народные песни. Это же дерьмо его попросту убивало. Видимо, старею, подумал Бун. Начал брюзжать и жаловаться на современную музыку, если, конечно, это издевательство можно назвать музыкой..."
"...Бун зашел в клуб, и его буквально оглушила музыка.
Басы били по мозгам как ненормальные.
И слушали тут не Мерла Хаггарда, не «Тоби», «Трэвис» или еще кого. Тут гремел тяжелый припанкованный металл, и слушали его не ковбои, а скинхеды: в «мартенсах», с кастетами в татуированных руках, бритоголовые, в черных футболках..."
"...— Прогони эти номера по базе, — попросил Бун. — Мне нужны имена и адреса.
— Мольно, — кивнул Шестипалый.
Что значит «моментально».
Бун поднялся наверх. Шестипалый не просто может заставить компьютер петь, он может заставить его исполнять арии Пуччини, стоя на баскетбольном мяче и жонглируя горящими факелами..."
.png)
