"...Каждый год у нас играло от шести до двенадцати местных групп. Большинство их состояло из юнцов, едва–едва освоивших свои инструменты. Однако от игры они получали огромное удовольствие, даже при том, что вся их публика состояла из горстки туристов, Макса Ясгура да нескольких местных забулдыг, скорее всего, оглохших – если не до концерта, то уж после него наверняка. Когда выступление музыкантов заканчивалось, я ставил для публики мои собственные долгоиграющие пластинки лучших тогдашних рок–исполнителей – «Byrds», «Animals»,«Mamas & Papas», а позже «Doors», Джо Кокера, Дженис Джоплин, «Jimi Hendrix Experience» и «Cream». Время от времени я проигрывал, чтобы привлечь вдобавок и «кумушек», даже альбомы Барбары Стрейзанд. Это продолжалось в течение восьми лет – большую часть 60–х. По сути дела, местные жители настолько привыкли к этим концертам, что воспринимали их как само собой разумеющееся ежегодное событие..."
"...недавно я попал на многолюдную вечеринку — случай для меня, как правило, неприятный, по правде говоря, я нелюдим, старый пропойца, и пить предпочитаю в одиночку, надеясь разве что на Малера или Стравинского по радио, и все-таки я оказался там, среди сводящей с ума толпы, причину объяснять не буду, поскольку это совсем другая история, быть может, более длинная, быть может, более запутанная, но стоя в одиночестве, отхлебывая вино и слушая «Дорз», «Битлз» или «Аэроплан» вперемешку со всеми тамошними голосами, я понял, что нуждаюсь в сигарете, мои кончились, у меня, как правило, кончаются, и тут я увидел неподалеку двоих парней — безвольно болтающиеся руки, дурацкие нескладные тела, изогнутые шеи, рыхлые пальцы рук — в общем, они напоминали резину, резиновые обрезки, они дергались, растягивались, разваливались на куски..."
"...Для мене то був рік осягнення самотності. Часом я ходив у кіно в Ламбертоні чи Міртл-Біч з місіс Шопло та Тіною Екерлі, бібліотекаркою з очима, які за товстими скельцями окулярів вражали своєю курячою витрішкуватістю. Але більшість вечорів минали у моїй кімнаті. Я перечитував «Володаря перснів» і писав листи Ерін, Тому і татові. А ще я написав чимало віршів, про які мені тепер навіть згадувати соромно. Слава Богу, що я їх спалив. До своєї невеличкої колекції я додав новий і втішно похмурий запис — «Темний бік Місяця». У Приповістях сказано: «Як вертається пес до своєї блювотини, так глупоту свою повторяє глупак». Тієї осені я повертався до «Темного боку» знову і знову і давав спокій «Флойду» тільки для того, щоб зрідка послухати, як Джим Моррісон співає «Це кінець, прекрасний друже». Такий от важкий випадок хвороби двадцятиоднорічних, знаю, знаю..."
"...Мушу визнати, Лейн і Роззі дали мені добрячого прочухана. Слухати записи «Дорз» я не облишив (не одразу, принаймні), але тепер примушував себе їсти більше і випивав по три молочні коктейлі на день. Я відчував, як у тіло вливаються свіжі сили, неначе хтось відкрутив кран, і коли настало четверте липня, був за це дуже вдячний. «Джойленд» був нахняблений, і того дня я мусив десять разів натягати шкуру — рекорд усіх часів...."
"...Попри все це, сон не брав мене взагалі. Іноді я лягав у ліжко, натягав на вуха старезні, перемотані ізострічкою навушники й слухав записи «Дорз». (Особливий відгук у мені знаходили такі життєствердні композиції, як «Машини зі свистом мчать повз моє вікно», «Вершники бурі» і, безперечно, «Кінець».) Коли голосу Джима Моррісона й містичного лункого оргáна Рея Манзарека було недостатньо, щоб мене приспати, я скрадався вниз зовнішніми сходами і йшов на пляж. Раз чи двічі я навіть спав на пляжі. Принаймні коли мені вдавалося ненадовго забутися сном, я не бачив кошмарів. Я взагалі не пригадую, щоб мені того літа снилися сни..."
"...Я витяг чекову книжку, нашкрябав у ній суму і відтак став орендарем однокімнатної квартири з мальовничим океанським краєвидом з вікна, що його Венді Кіґан — моя подруга мила, — так і не матиме нагоди гідно оцінити. У тій кімнаті я просиджував деякі ночі, притишивши звук у магнітофоні й слухаючи Джиммі Гендрикса та «Дорз», і плекав скороминущі думки про самогубство. Вони були дуже незрілі, просто фантазії юнака з занадто розвиненою уявою і зболілим серцем… принаймні я кажу це собі після всіх цих років. Але хто його знає насправді?
Коли йдеться про минуле, усі пишуть художню літературу..."
"...Пустое колесо обозрения, мимо которого мы проходим, едва различимо в густом тумане – один лишь смутно угадывающийся контур, и за вычетом нескольких рыбаков-мексиканцев вокруг ни души. Рождественские украшения еще не сняли, и обмотанная гирляндами полуосыпавшаяся ель привалилась к облупленной стене зала игровых автоматов, и от ярко раскрашенной тележки с чуррос тянет сладковатым запахом, и на том, что говорит Трент, мне не дают сосредоточиться другие звуки: приглушенный шум прибоя, крик низко парящих чаек, обращенный к нам оклик цыганки, предлагающей погадать по ладони, песня The Doors, исторгаемая каллиопой..."
— Молодой. Грязный. Небритый. Смазливый. Больше похож на рок-музыканта. Он даже поиграл на органе.
— Что-что?
— Клянусь. Пока ждал меня, поднялся на галерею. Желтые ленты так и не сняли. Он подлез под них и сел за клавиатуру. Включил ее и заиграл хит семидесятых…
Саркис напел своим хриплым голосом несколько нот. Касдан узнал песню:
— «Light my fire», группа «Дорс».
— Похоже на то.
Касдан попытался представить себе легавого, который затаптывает место преступления и играет музыку «Дорс» в «его» церкви. Чудеса, да и только..."
"...— Почему, интересно, лилейно-белую? Понятно, что не стоит ловить человека на слове, когда он думает, что им пользуются или его унижают. Но разве я напасть на него хотел? Нет, конечно. Дело хуже обстоит. Старик потерял ориентировку, и я хотел ему помочь. Он вот-вот превратит ошибку в катастрофу, и я хотел его остановить. То, что он принял за нападение, было неудачной попыткой поговорить с ним серьезно, произвести на него впечатление. Не вышло, Бет, — полный провал. Может быть, я поддался его воздействию. Он сильный человек, хоть и не тяжеловес. Я не знал его, когда он был влиятельным деканом. Мы познакомились, когда он попал в беду. Но сила все равно чувствуется. Понятно, почему люди подчинялись ему. Когда он сидит перед тобой, видишь, что сидит персона. Толком я не разобрался еще, в чем дело. Не так легко понять про человека, кто он и что он, если видел его всего несколько раз. Может, я тупой от природы. Так или иначе, я сделал все ошибки, какие делают новички. Психопатология, виагра, "Дорз", Норман О. Браун, контрацепция, СПИД. Я выставил себя знатоком всего на свете — особенно того, что произошло до моего рождения. Я его провоцировал, а надо было говорить коротко, деловито, объективно. Хотел помочь и в результате оскор бил, а значит — навредил ему. Нет, я не в обиде за то, что он на меня огрызнулся. И все-таки, душа моя, остается вопрос: почему белую?.."
"...Даже натерпевшиеся от жизни уборщицы не всегда бывают абсолютно правдивы и подчас даже не прочь получить компенсацию за все дерьмо, которого нахлебались. Что будет, если Фауни Фарли вдруг забеременеет? Ее мысли могут пойти тем же путем, что и у множества женщин с тех пор, как Джим Моррисон и группа "Дорз" сняли клеймо позора с внебрачного рождения. Как бы вы ни убеждали меня в обратном, Фауни вполне может захотеть родить ребенка от заслуженного профессора-пенсионера. Женщине, родившей детей от психопата и неудачника, это может показаться желанной переменой. И если при этом она решит, что не хочет больше заниматься черной работой, если она решит, что вообще не хочет больше работать, гуманный суд без колебаний предпишет вам содержать не только ребенка, но и одинокую мать. Я, конечно, готов тогда защищать в суде ваши интересы и буду доволен, если мне удастся ограничить выплаты половиной вашей пенсии. Я сделаю все возможное, чтобы у вас после восьмидесяти лет на банковском счету было хоть что-то. Коулмен, послушайте меня: скверная это история. Во всех отношениях скверная. Консультант по гедонизму, может быть, скажет вам что-нибудь другое, но я ваш юридический консультант и не могу не сказать вам, что это ужасная история..."
"...Джим, медленно, хромая, брел к дому. Он проклинал все, что видели его глаза в этом ставшем для него роковым городе. Неистребимое желание вернуться в теплое чрево поглощало его. Пришел конец. «Конец как начало: из ничего — сюда, в мир, а из мира — снова в ничто, в никуда. Почему надо этого бояться?» Что существовало до его рождения? Ячейка в материнском чреве, ни боли, ни страданий. А еще раньше? Хотелось наполнить ванну теплой водой и погрузиться в нее. Там он почувствует себя в безопасности и сможет в последний раз принять вызов тигра. Пока ванна заполнялась водой, а пространство — паром, Джим тщательно сбрил бороду и снова увидел себя в зеркале молодым и красивым. Вспомнил стихи, которые написал когда-то: Одни рождаются для тихой радости, Другие для бесконечной ночи*..." * Из песни «End of the Night» (1967)
"...Чувствую облегчение и, складывая краски и кисти в ящик, обнаруживаю в нем блокнот, похожий на тот, что дал мне клошар. Беру его и, несмотря на то что он весь в пыли и паутине, начинаю перелистывать. На первой странице две буквы: «J» и «М», которые могут быть инициалами. «J» и «М» — это и мои инициалы! Тут же рядом с буквами отмечено: «Июль 1971 года». Лишь немногие страницы исписаны, остальные совершенно пусты.
Заметка: «Прочесть книгу вместе с Альдусом» — и ниже стихи:
Знаешь, как, бледна и ужасна,
настигает нас смерть в странный час,
необъявленный, незапланированный.
Незваную гостью, слишком к тебе дружелюбную,
ведешь ты с собою в кровать.
Всех она делает ангелами,
превращая спины и плечи в крылья,
гладкие, как ворона когти.*"
* Строки из песни группы «The Doors» — «А Feast of Friends» («В кругу друзей»).
"...Останавливаюсь, оглядываюсь вокруг и проверяю по карте, где же я оказалась. Да, я совершенно заблудилась. Начинаю искать указатель в секторе и замечаю могилу, явно посещаемую больше других. Темно-серый мрамор весь исчеркан подписями, которые оставили посетители. На металлической табличке надпись на греческом:
КАТА TON ΔAIMONA EAYTOY
В свое время я изучала греческий, бессонными ночами пытаясь понять использование аориста. Эпитафия гласила: «Следуй за своим духом».
Это знак, указание маршрута.
Джеймс Дуглас Моррисон.
Открываю брошюру с описанием захоронений и быстро читаю его биографию, одну из самых подробных.
Естественно, я слышала о Джиме Моррисоне, певце группы «The Doors», но не знала, что он прожил последние месяцы в Париже, что умер и похоронен здесь. Эта эпитафия, более подходящая для философа, чем для рок-звезды, кажется мне очень странной.
На могиле лежит фотография, должно быть Моррисона. Я наклоняюсь, чтобы рассмотреть ее поближе. Надпись гласит: «Hello, I love you», и я, разумеется, знаю, что это название одной из его песен. Он очень красивый на этом снимке, но в лице кроется что-то грустное. Вытаскиваю из сумки блокнот и карандаш и начинаю зарисовывать этот портрет. Не хочу забыть его, как не хочу забыть и саму могилу..."
"...Почему он видел мир, как Босх? Средоточием чудовищ и беспощадной жестокости, где красота лишь помогает принять жизнь такой, как она есть, проглотить пилюлю. Возможно, это всегда было так. Его музыка, его стихи могли бы сложиться в другое представление о мире. Но не получилось. Мир в глазах Джима был безобразен, его освещали только моменты, проживаемые здесь и сейчас. Может быть, он был обречен распознавать черты ада в этой жизни везде. Так же как в его скандальной песне «The End»: «Отец, я хочу убить тебя. Мать, я хочу тебя…»
Его воспитание было западней. Он ненавидел своих родителей и не мог смириться с этим. Совершенно искаженная реальность, похожая на картину Босха и на мир за стенами музея. Где был его ад: внутри или снаружи, в окружающем мире? В повседневной жизни, в борьбе с тоской и скукой, в непереносимой банальности окружения, в терзающей любви к Пам? Он не знал ответа, но какое успокоение испытывал, глядя на воображаемый ад Босха! Он с удовлетворением вспоминал строки, написанные давным-давно: «Некоторые рождаются для огромной радости, другие — для бесконечной ночи». Эти стихи идеально соответствовали моменту, подтверждая его теорию. Рай и ад. Одно без другого невозможно. Сад наслаждений невозможен без темной, нижней части картины, где теснятся низость и злодейство мира. Ничто прекрасное не может быть достигнуто без прохождения через темноту.
Иероним Босх "Сад земных наслаждений"
Он посмотрел на Пам. Они должны попытаться снова быть вместе. Пройти через боль, страдание, несчастье, ведь где-то там спрятана последняя возможность их любви. Сад наслаждений, сокрытый в самой темной части души..."
"...Он остановился в маленьком скверике Сен-Жермен и раскрыл наугад дневник: Джим всегда поступал так, чтобы найти совпадения между уже написанным когда-то и тем, что чувствовал сейчас. Эта игра всегда его развлекала.
«Скажи мне, где твоя свобода».
Это был «Хрустальный корабль», песню на этот текст он написал много лет назад.
Да, быть может, именно в Париже он наконец-то обретет свободу. Джим предчувствовал это в благодатном воздухе города, который, казалось, улыбался ему, на этих улочках, где ему нравилось блуждать и где он надеялся встретить Пам, в лицах людей, совершенно не узнававших в нем знаменитую рок-звезду. Он предчувствовал в этой энергии молодости, в музыке, наполнявшей улицы около БульМиш или в Марэ, желание перемен, вовлекавшее и завораживавшее его.
Да, он должен измениться, чтобы стать свободным. Не нужно больше быть клоуном, иконой для идолопоклонников, потому что он, Джеймс Дуглас Моррисон, на самом деле — поэт. Американский поэт. И он докажет это всем, и прежде всего себе..."
Он искренне и сильно жалел лишь об одном: нельзя взять с собой собаку, верного Платона. Он чувствовал себя предателем. Сейчас ему так хотелось поиграть с псом, почувствовать его тепло и привязанность! Платон — единственное, что еще по-настоящему соединяло их с Пам, совместная ответственность за жизнь дорогого существа, о котором нужно заботиться, содержать и кормить. Джим успокаивал себя, что оставил друга в надежных руках и снова увидит его.
Следовало начать все заново в другом городе. Он устал от бесцельного шатания по пляжам Калифорнии, от бильярда, от пьянства, от кокаина, от обязательного посещения всех знаменитых мест, где собиралась золотая богема американской и международной рок-музыки и хиппи.
В Париже, может быть, будет достаточно стихов и кино, чтобы выжить. Даже музыка не интересовала его так, как прежде. Она слишком привязывала к внешнему миру, ставила в зависимость от других, заставляла выполнять их желания. Да, скоро он собирался объявить Рэю, Робби и Джону, что больше не будет петь. Они вряд ли поймут это, но он чувствовал, что назад пути нет. Джеймс Дуглас Моррисон, настоящий Джеймс, уже переселился в Париж — мировой центр культуры, молодежного движения, нетерпимого ко всему застывшему и старому, открытого поискам новых идей и нового образа жизни. И ему хотелось участвовать во всем этом по-настоящему.
Джим попросил еще виски. Пам все не было.
Бар «Александр» находился напротив отеля «Георг V». Но номер, откуда Памела позвонила, требуя мчаться к ней, быть рядом, оказался пустым. И, вероятнее всего, уже несколько дней. Джим знал, что она сейчас с другим, с Жаном, но не ревновал, не мог себе позволить такого после того, что сделал с ней. Невозможность возвращаться к Пам каждый раз, когда необходимо, оказалась для него непереносимой. Пам была его тихой гаванью, его спасением, его единственной надеждой. Но сейчас его девочка выросла.
Еще один виски, и еще, и еще.
Взгляд становился туманным. Джим открыл свой дневник на чистой странице и записал:
«Последние слова, последние слова — конец».
Она все не шла. И больше не придет. А без нее — это конец. Конец света.
Он возвратился в гостиницу, повторяя про себя эти строчки. Чтобы успокоиться, стал убеждать себя, что она вернется, как обычно, что он снова покорит ее и что они опять, как прежде, переживут те чувства, которые так бездумно растратили. Да, это логичный конец для слишком пылающего пламени — погаснуть, но затем получить новую порцию кислорода и вспыхнуть еще сильнее, чтобы сгореть дотла. А что будет с французом, с которым она уехала? И Джим увез бы ее — в какое-нибудь волшебное и экзотическое место, как их любовь. В атмосферу, какую она любила, чтобы исполнить любое ее желание, в том числе ее ненасытное чувство эстетики.
Может быть, в Марокко. «Spanish Caravan»: «Забери меня, испанский караван, я же знаю, ты можешь… Я должен видеть тебя вновь и вновь».
Прежде чем мир кончится, прежде чем наш мир кончится..."
"...Он больше не слышал музыку, вместо нее в ушах звучала барабанная дробь. И громче всего летел над головами мотив танца змея Мойо. Джим никогда бы не подумал, что сможет вспомнить его, но в какой-то миг этот ритм буквально просверлил его мозг.
Он ухватился за стойку микрофона, чувствуя, что душа покидает его, в то время как ужас парализует каждый мускул: в темноте, среди публики бродит изголодавшийся тигр. Он ощутил абсолютную уверенность — это не галлюцинации, не какие-то видения, вызванные алкоголем; там, среди толпы, слушавшей его все более слабеющий хриплый голос, находится тигр, появившийся здесь лишь из-за него.
Когда он пришел в себя, тигр исчез, и Джим с трудом начал петь, чувствуя невыносимую усталость.
Вдруг он заметил горящие глаза, которые не отрываясь смотрели на него сначала из центра зала, потом начали приближаться. Тигр снова был там и нацелился на Джима.
Джим схватил стойку микрофона и обрушил на прыгнувшего на сцену тигра град бешеных ударов. Он отбивался изо всех сил, но тигр снова и снова возвращался, не замечая сопротивления.
Вдруг кто-то положил руку на его плечо. Тигр исчез, и Джим замер, ожидая, когда смолкнет музыка.
«Когда музыка смолкнет, выключи свет…» Джим помнил только, что менеджер после концерта проводил его до черного лимузина, держа за руку, как ребенка, которого первый раз ведут в детский сад. Посадил сзади, прежде чем остальные музыканты в молчании устроились рядом. Захлопнулись дверцы, затемненные стекла поднялись, и автомобиль медленно покатил в направлении гостиницы, куда, казалось Джиму, они никогда не доберутся. В машине, медленно ползущей во влажном тумане, повисло тяжелое молчание..."
"...Ему пришлось вернуться в Новый Орлеан: подвернулась работа. Он не хотел, но отказаться оказалось невозможно. Он был обязан сделать это для Рэя, для Робби, для Джона.*
Джим предпочел бы вернуться сюда один, чтобы увидеть другие места, узнать целиком этот город, увидеть Анн. Анн, которую он не забыл.
Атмосфера города на берегу озера не отпускала его, и воспоминания о пережитом здесь нередко облегчали боль. Ему хотелось бы найти Анн, но на поиски не оставалось времени — оно было только для песен, для выступлений..."
* Рэй Манзарек, Робби Кригер, Джон Денсмор вместе с Джимом Моррисоном входили в состав американской рок-группы «The Doors», созданной в 1965 г. в Лос-Анджелесе.
"...Я смотрел в окно. День был серым. Медовые тона Парижа поглотила погода. Река вяло катила свои воды, похожие на расплавленное железо. Мы проехали через площадь Бастилии. Кладбище Пер-Лашез находится на северо-востоке. Не слишком далеко, но и не близко, если вы полагаете, что оно совсем рядом. Мы вышли из машины возле небольшой будочки, где продавали карты, показывающие, как пройти к знаменитым могилам. Самые разные люди похоронены на Пер-Лашез. Шопен. Мольер. Эдит Пиаф. Джим Моррисон..."
