"...Теперь оставалось только ждать. Эрик вспомнил, что целые сутки ничего не ел. Он позвонил в обслуживание номеров и заказал сандвич. Потом, не раздеваясь, лег на кровать. Застывшее тело ныло. Он устал. Невообразимо устал. Где-то просигналила машина. Эрик выудил из кармана айпод и включил Альбинони. Он вспомнил свою поездку в Ниццу с Ханной. Для октября выходные выдались удивительно теплыми. Они купались вдвоем у каменистого берега и ели устриц в единственном открытом прибрежном кафе. Эрик вспомнил ночь, когда они, словно Давид и Катерина из «Райского сада» Хемингуэя, сидели в темном баре Старого города и пили абсент. Ей исполнилось тридцать пять. La vie en rose*. Вскоре он крепко заснул..."
"...Фей тоже наслаждалась его речью. Она думала, что восхваляют лично ее, и, возможно, понимала, что ей немного льстят, поскольку она была не очень высокой, а нос у нее был курносым. Мы сидели за круглым столом и пили коктейль под названием «Сингапурский слинг», когда на сцену вышла девушка и стала исполнять песни Эдит Пиаф — по утверждению Айвора, на плохом французском. Мне певица понравилась, о чем я сказала вслух. Он бросил на меня уничижительный взгляд, такой театральный, что я презрительно рассмеялась. Раньше я никогда не смеялась над Айвором. Может, просто трусила, а теперь почувствовала, что его звезда закатилась? Возможно, но как бы то ни было, я засмеялась, и ко мне вдруг присоединился Доминик, сначала нерешительно, а потом все громче и громче, пока не разразился безудержным хохотом..."
"...Бола де Ниеве решился спеть «Жизнь в розовом цвете» на французском, и у него получалось не хуже, чем у Эдит Пиаф. Здорово, мысленно восхитился Конде и постарался сосредоточиться. Тесные комнатки для допросов вызывают у подозреваемых ощущение, будто они уже в тюрьме, что весьма способствует получению признательных показаний. По сути, это и есть своего рода преддверие тюрьмы и суда, где ощущение того, что ты накрепко заперт, способствует откровениям. Чувство беззащитности давит на душу тяжелым грузом. Когда покидаешь холодную и давящую атмосферу кабинета, кажется, что возвращаешься к жизни. Но если полицейский возникает рядом в повседневной действительности, это рушит какие-то основы: рождается страх, неуверенность, желание скрыть от окружающих такой контакт. Иногда происходит взрыв, тут-то и выскакивает на поверхность то, чего ты так долго добивался. Ла-рала-ра-ла, пел Бола де Ниеве. Конде решил еще раз встретиться с директором на его территории, в Пре. Во время допроса Ландо у него возникла неожиданная мысль, пока еще довольно туманная..."
"...Я побывал во многих городах и могу с полной уверенностью утверждать, что ни в одном из них нет таких удивительных кладбищ, как в Париже. Здесь они совершенно другие и в отличие от немецких кладбищ вовсе не производят на посетителей того жуткого, зловещего впечатления, к которому мы привыкли, скорее наоборот. Возможно, потому, что французы лучше заботятся о мертвых, а каждый школьник здесь знает, что, к примеру, Эдгар Дега похоронен на Монмартре, а Мопассан и Бодлер – на Монпарнасе.
С бульвара Менильмонтан можно попасть на кладбище Пер-Лашез – так называется самое большое и самое красивое кладбище Парижа. Свое необычное название оно получило благодаря Пьеру Лашезу, исповеднику Людовика XIV.
Наряду с Эдит Пиаф, Джимом Моррисоном и Симоной Синьоре здесь похоронены Мольер, Бальзак, Шопен, Бизе и Оскар Уайльд. Где именно? Об этом вам охотно поведает один из смотрителей и тут же предложит купить за несколько франков план кладбища..."
"...нет, вернулась я немного из-за месье Ипполита, кроткий он, как агнец Божий, жалко мне его, а главное, из — за мадам Ариадны, из-за нашей дружбы я вернулась, потому что, знаете ли, с моим темпераментом в Швейцарии трудно, я ж француженка, у нас во Франции вечно что-то меняется, а тут в Швейцарии тишь да гладь, одно и то же, да, из-за мадам Ариадны, мы уж куда как друг друга любим, я вроде как ее вторая мамочка, как говорится, она ж сиротка, бедное дитя, и никого на свете она так не любит, как меня, это уж я вам гарантирую, представьте, я ж ее помню ребенком совсем, пеленки и всякое такое, в корыте-то как я ее накупывала в саду, вода прям на солнце нагревалась, это, знаете ли, полезно для здоровья, когда я тут давеча вернулась, вы бы видели, как она бросилась меня обнимать — целовать, прямо только из такси вылезла, вся раскраснелася, так рада была меня видеть, и что мне еще понравилось, что она какая-то другая стала, вот в прошлом году, когда я уезжала к сестрице-то в Париж, из — за вен ее надутых, она частенько грустная бывала, и говорила мало, вечно в своих писаниях каких-то, я так думаю — все из-за женитьбы, Диди этот не удовлетворяет ее, ежели учесть, что разве такого мушшину надо такой женщине, о-ля-ля, видали бы вы моего мужа покойного, красавец как есть, сто кило весу, настоящий мушшина, а руки-то такие белые, как у девушки, а вот сейчас у ней такая перемена, довольная, все поет, к примеру, сегодня утром, проснулась раненько, спустилась в кухню, расцеловала меня и спросила, будет ли вечером так же ясно на улице, как сейчас, в общем, изменилась, в ванной напевала «Жизнь в розовом свете», ну, знаете эту песню, где она поет «когда он обнял меня…» и так далее, очень мне эта песня нравится, про любовь все как есть, молодость там и любимый человек..."
"...А ще в цей день народилася Едіт Піаф, давним-давно, у 1915 році. Століття ще не закінчилось, але я вже відчуваю його як минуле. Я думав, що я його не люблю, а чомусь таки сумно. У мене таке відчуття, що я відчалюю від якогось дуже рідного берега на якомусь великому кораблі, — а може, він «Титанік», і напевно «Титанік», — а на березі стоять дорогі мені люди. І моя мати. І мої молодші від мене теперішнього, невідомо де поховані, на Заході й на Сході, діди. І Едіт Піаф — «горобчик» — махає мені рукавом недов’язаного светрика. І Генріх Бьолль. І Камю. І Маленький Принц з Екзюпері. Вони мені всі махають руками, і я сам махаю собі рукою, і хочеться кожний день затримати, і роздивитись, і провести очима…"
"...Я смотрел в окно. День был серым. Медовые тона Парижа поглотила погода. Река вяло катила свои воды, похожие на расплавленное железо. Мы проехали через площадь Бастилии. Кладбище Пер-Лашез находится на северо-востоке. Не слишком далеко, но и не близко, если вы полагаете, что оно совсем рядом. Мы вышли из машины возле небольшой будочки, где продавали карты, показывающие, как пройти к знаменитым могилам. Самые разные люди похоронены на Пер-Лашез. Шопен. Мольер. Эдит Пиаф. Джим Моррисон..."
