"...– Вы хотели сказать вчера, во вторник? Минуточку, не вешайте трубку, – повторил портье. Для него были уже в прошлом тот день и та ночь, которые для меня все никак не кончались. Снова послышался свист – портье был человек веселый и жизнерадостный, наверное, он еще очень молод (или, может быть, он выспался перед ночной сменой и сейчас был бодрым и свежим). Он насвистывал «Strangers in the night»*, и эта мелодия в сложившихся обстоятельствах звучала как сарказм, хотя и очень подходила к обстоятельствам. Сейчас мне хватило времени, чтобы узнать мелодию. Но в таком случае он не так молод, молодежь не насвистывает песен Синатры. Еще через несколько секунд он сказал: – На вчерашний день не было никакого заказа на это имя, сеньор. Я думал, что он, возможно, зарезервировал номер, а потом снял заказ, – но нет, на это имя никакого заказа не было..."
* «Незнакомцы в ночи» (англ.) – название популярной песни из репертуара Фрэнка Синатры.
"...Сейчас напарники перешли на бренди, для чего Нейт выставил свои лучшие коньячные бокалы с сужающимся горлышком – такие объемные, что в них запросто можно держать золотых рыбок. Негромко играла фоновая музыка: Синатра и Каунт Бейси 1962 года. Голос Фрэнка задушевно вещал о том, что любовь, оказывается, нежная ловушка. Нейт у себя за стойкой натирал фужеры, безмятежно подмурлыкивая песне. Обычно к этой поре он уже закруглялся, но сейчас не выказывал никакой торопливости. По всей видимости, это одна из тех ночей, когда часы словно останавливаются, а те, кто находится в этом волшебном царстве, уютно изолируются от бед и забот внешнего мира. Уютно чувствовал себя и Нейт, давая всем на какое-то время здесь задержаться, – своего рода подарок гостям от хозяина заведения..."
"...Прошло больше двадцати лет, я сидел в Белом доме, куда меня пригласил президент Рейган, чтобы вручить награду за заслуги перед американской культурой. Рядом со мной известный архитектор Бэй — тот, что построил в Париже пирамиду Лувра, — и автор бестселлеров Джеймс Миченер. Моим соседом за столом был Фрэнк Синатра, личный друг Рейгана. Стоило ли мне рассказывать о своих перипетиях с визой, о том, что меня не хотели пустить? Казалось, это было так давно, словно в эпоху палеолита. Я мог лишь внутренне улыбаться, думая о невообразимых шутках судьбы..."
"...У Беллы имелись связи, уведомила нас она. Она обладала властью. Ее сын, заявила Белла, занимает важное место в суде Хобокена и живет дверь в дверь с двоюродным братом Фрэнка Синатры.
– Если вы, жиды, не отмените фестиваль, я позвоню сыну за его счет! Говорю вам, у меня есть связи. Спросите в Уайт–Лейке кого хотите, я слов на ветер не бросаю! Это мое последнее предупреждение! Жидов в округе Салливан и без вас хватает, а извращенцы нам вообще не нужны!
Увы, это не было последним словом Беллы, как, собственно, не было и первым. В течение предыдущих пяти лет она регулярно, раз в неделю, навещала мой бар. Брала пиво, большой сэндвич и усаживалась у самого входа. И, набив рот, поливала дурными словами каждого, кто проходил мимо нее, да так, что, когда она распалялась окончательно, изо рта ее летели ошметки сэндвича. «Я все вижу, я знаю, зачем вы устроили тут ваш жидовский отель. В баре проститутки! В спальнях проститутки! На шоссе проститутки! Везде сплошные проститутки! Вот я позвоню моему сыну–судье, который живет дверь в дверь с двоюродным братом Фрэнка Синатры. Я расскажу ему, что творится в вашем «Эль–Монако», и тогда вас закроют да еще и спалят дотла! Почему вы не едете туда, откуда заявились?»
После чего Белла покидала бар под громовые овации всех, кому посчастливилось находиться в нем в это время. И отправлялась домой, взбудораженная и немного хмельная..."
"...Эрик вышел на кухню и достал суши. В холодильнике он нашел открытую бутылку «Шабли», которую еще можно было пить. Эрик зажег свечи и разлил вино по бокалам. Хлеб так и лежал под полотенцем. Спустя какое-то время в приемнике заиграл Фрэнк Синатра. Ханна вошла в кухню с тюрбаном из полотенца на голове и в распахнутом халате. Заметив взгляд Эрика, она запахнула халат и завязала пояс.
– Ну уж нет. Сейчас мы будем есть. Я умираю от голода..."
"...Линди направилась к шкафчику и вернулась с компакт-диском в руках:
— Вы это оцените. Саксофон здесь — само совершенство.
В номере у Линди стояла точно такая же аудиосистема «Банг и Олуфсен», что и у меня, и вскоре пространство наполнило сочное звучание струнных. Еще несколько тактов — и сквозь него прорезался дремотный, напоминающий Бена Уэбстера* теноровый саксофон и далее повел за собой оркестр. При малом знакомстве с предметом вы бы могли даже принять это вступление за те, какие делал Нельсон Риддл для Синатры**. Но затем возник голос, который принадлежал Тони Гарднеру. Песня (я сразу ее вспомнил) называлась, кажется, «Снова в Калвер-Сити» — баллада, особого успеха не имевшая, а теперь ее вообще никто не исполняет. Тони Гарднер не прерывал пения, саксофон следовал за ним, отвечая на каждую строку. Все было легко предугадать заранее, а песня в целом отдавала слащавостью..."
* Бен Уэбстер (1909–1973) — влиятельный американский тенор-саксофонист эпохи свинга, в 1930-е гг. играл в оркестре Кэба Кэллоуэя, в 1930-1940-е — у Дюка Эллингтона; с 1964 г. в Европе.
** Нельсон Смок Риддл-мл. (1921–1985) — известный руководитель оркестра и аранжировщик, работал в 1950-1960-е гг. на лейбле «Кэпитол» с такими исполнителями, как Элла Фицджеральд, Фрэнк Синатра, Дин Мартин, Нэт Кинг Коул, Джуди Гарленд, Пегги Ли, Розмари Клуни и др., а уже в 1980-е гг. — с Линдой Ронстадт (на лейбле «Эсайлем»). Лауреат «Оскара» за музыку к выпущенной в 1974 г. экранизации романа Ф. С. Фицджеральда «Великий Гэтсби».
"...Так что было немалой удачей встретить кого-то, кто ценит «Большую американскую книгу песен». Как и я, Эмили собирала пластинки с точными, без изысков, вокальными интерпретациями самых известных песен — такие диски нередко можно было купить по дешевке в лавках старьевщиков, куда их сдавали ровесники наших родителей. Ее любимцами были Сара Воэн и Чет Бейкер. Моими — Джули Лондон и Пегги Ли. И оба мы очень прохладно относились к Фрэнку Синатре и Элле Фицджеральд..."
"...— Вот сейчас мы проплыли мимо ресторана. Если бы вы подошли к посетителям и задали вопрос: «Слушайте, кто-нибудь из вас помнит Тони Гарднера?», наверное, некоторые — может быть, даже и большинство — ответили бы, что да, помнят. Как сказать? Но при виде нашей гондолы, даже если бы меня узнали, разве это кого-нибудь очень бы взволновало? Вряд ли. Вилки никто бы не отложил, задушевных разговоров при свечах никто бы не прервал. Да и чего ради? Подумаешь, какой-то там эстрадный певец из доисторической эпохи.
— Ни за что не поверю, мистер Гарднер. Вы — классик. Как Синатра или Дин Мартин. У вас есть такие достижения, которые никогда не устареют. Куда там нынешним поп-звездам.
— Вы слишком добры ко мне, дружище. Понимаю, вы движимы лучшими чувствами. Но сегодня вечером — особенно сегодня — не время надо мной шутить..."
"...— Послушайте, дружище. Я знаю, мы уже условились о том, что именно будем сегодня исполнять. Но я вот о чем подумал. Линди нравится песня «Когда до Финикса доеду». Много лет назад я тоже ее записал.
— Да-да, мистер Гарднер. Моя мать всегда считала, что ваше исполнение лучше, чем у Синатры. И даже лучше, чем у Глена Кэмпбелла в известной записи*.
Мистер Гарднер кивнул и опустил голову, и я так и не увидел, что выражало его лицо. Витторио, перед тем как обогнуть угол, испустил клич гондольеров.
— Я много раз пел ей эту песню, — проговорил мистер Гарднер. — Знаете, мне кажется, что она рада будет услышать ее сегодня. Мелодия вам знакома?
Я уже успел вынуть гитару из футляра и сыграл несколько тактов.
— Давайте дальше, — сказал мистер Гарднер. — С ми-бемоль. У меня в альбоме именно так.
Я взял аккорды в этой тональности, и мистер Гарднер, пропустив чуть ли не целую строку, негромко, вполголоса запел — казалось, слова он помнит нетвердо. Однако голос его отлично резонировал над безмолвным каналом. Звучал, по правде говоря, лучше некуда. И на мгновение я вновь почувствовал себя мальчиком: вот я лежу в тесной квартирке на ковре перед матерью, а она сидит на диване — не то измученная, не то убитая горем, а в углу комнаты крутится на проигрывателе пластинка Тони Гарднера.
Мистер Гарднер внезапно умолк и заявил:
— О'кей. Исполним «Финикс» в ми-бемоль. Затем, наверное, «Я влюбляюсь слишком легко»**, как мы и наметили. А закончим «За мою малышку»***. Этого достаточно. Дольше она не станет слушать..."
* «By the Time I Get to Phoenix» — песня Джимми Уэбба, впервые исполненная Джимми Риверсом в 1965 г. и двумя годами позже ставшая хитом в исполнении кантри-певца Глена Кэмпбелла (р. 1936); Фрэнк Синатра записал ее в 1968 г. Также ее исполняли Дин Мартин, Берл Айвз, Соломон Берк, Айзек Хейс (18-минутный соул-вариант), Ник Кейв и многие другие — зафиксировано несколько тысяч кавер-версий.
** «I Fall in Love too Easily» — песня Жюля Стайна и Сэмми Кана, ставшая хитом в исполнении Фрэнка Синатры в 1945 г. Также ее исполняли Тони Беннет, Майлз Дэвис, Билл Эванс, Херби Хэнкок, Кит Джаррет, Сара Воэн, Дайна Шор, Линда Ронстадт и многие другие.
*** «One for My Baby (and One More for the Road)» — песня, написанная Гарольдом Арленом и Джонни Мерсером для мюзикла «The Sky's the Limit» («Предела нет», 1943), где исполнялась Фредом Астером. В 1947 г. стала хитом в исполнении Фрэнка Синатры. Также ее исполняли Перри Комо, Билли Холидей, Элла Фицджеральд, Этта Джеймс, Джули Лондон, Марлей Дитрих, Розмари Клуни, Марвин Гэй, Бетт Мидлер, Вили Нельсон, Сильвестр Сталлоне, Игги Поп, Робби Уильяме и многие другие.
"...Сын Рейгана напоминает бухгалтера средних лет — респектабельность именно такого сорта, несмотря на пальто и галстук. Он стоит на сцене ресторанного зала, а вокруг за столиками сидят человек восемьдесят и будто ждут выступления артиста в ночном клубе — какого-нибудь юмориста или пародиста, изображающего Фрэнка Синатру. Именно за этим приехал сын Рейгана — выступать. Винс представляет, как он проделывает это неделя за неделей, объезжая захолустные городки, вроде Спокана, штат Вашингтон, и внушает людям свои ультраконсервативные принципы, пока его папочка пытается выглядеть умеренным по телевизору. Совершенно очевидно, что его отправили сплотить войска для папаши..."
"...Мистер Рейган продолжил свою историю. Итак, однажды вечером он пошел в «Коричневый котелок» вместе со своим другом Бингом Кросби и комиком по фамилии Бишоп (но не другом Фрэнка Синатры). Здесь президент опять сделал паузу, чтобы пояснить высокой алжирской гостье, что Бинг Кросби был знаменитым американским певцом, но «уже умер»..."
"...Из квартиры Донны не видно океана, окна выходят на другую сторону, поэтому она получит от зрелища лишь процентов сорок. Однако Фрэнку сейчас на это наплевать – когда он приезжает к Донне, то хочет смотреть только на Донну.
У них свой любовный ритуал. Донна не из тех женщин, которые по-быстрому раздеваются и бегут в постель, хотя бы они оба знали, что хотят оказаться в постели. Вот и сегодня, как всегда, они сначала отправляются в гостиную, и Донна ставит пластинку Синатры. Потом она наливает им обоим бренди, и они, сидя на софе, целуются.
Фрэнк думает, что мог бы вечность провести так..."
"... Далі на галявині Міського центру йому було видно стенд, на якому березневого дня яскраво синіми літерами сяяло оголошення:
АГОВ, ЮНЬ!
УЖЕ 28 БЕРЕЗНЯ
РОК-Н-РОЛОВЕ ШОУ АРНІ "ВУ-ВУ" ҐІНЗБЕРГА
ДЖЕРІ ЛІ ЛЬЮЇС
"ПІНГВІНИ"
ФРЕНКІ ЛАЙМОН & "ТИНЕЙДЖЕРИ"
ДЖИН ВІНСЕНТ & "БЛУ КЕПС"
ФРЕДДІ "БУМ-БУМ" КЕННОН
ВЕЧІР ЗДОРОВОЇ РОЗВАГИ
Це був концерт, на який Річі дуже хотілося б потрапити, але він розумів, що не має на це жодного шансу. До уявлень його матері про здорову розвагу не входив Джері Лі Льюїс, який повідомляяє американській молоді про те, що "в нас уже є курчата в коморі, чиїй коморі, якій коморі, моїй коморі". Як на те пішло, не входив також і Фред Кеннон, чия "милочка з Талахасі має високе шасі". Вона була готова визнати, що підлітком-малявкою віддала данину моді й упаданню за Френком Сінатрою (якого сама називала Френкі Чванько), але, як і мати Біла Денбро, смертельно ненавиділа рок-н-рол. Від Чака Беррі її кидало в жах, вона проголошувала, що від Річарда Пеннімена, ідомого його підлітковому й передпідлітковому електорату як Малюк Річард, їй хочеться "ригати, як курці"..."
"...Я по природе любопытен и люблю изучать людей, поэтому я сидел и почти что подслушивал. Пальмгрен и датчанин говорили о делах, и я не понял, о чем шла речь, но они несколько раз упомянули Родезию. Этого Пальмгрена просто распирали всякие планы и идеи, он сам сказал за столом об этом. Потом много говорили о разных темных аферах. Женщины болтали о том, о чем обычно болтают женщины такого рода. Тряпки, поездки, общие знакомые, приемы и прочее. Фру Пальмгрен и самая молодая из дам говорили о какой-то женщине, сделавшей операцию грудей, которые были плоскими, а после этого стали упругими, как теннисные мячи, и чуть ли не упирались в подбородок. Потом Шарлотта Пальмгрен рассказала о приеме в Нью-Йорке, на котором был Фрэнк Синатра и кто-то по прозвищу Бутерброд всю ночь поил компанию шампанским. И остальное было не лучше. Что в «Твильфите» есть шикарные бюстгальтеры по семьдесят пять крон за штуку. Что летом жарко носить парик и приходится укладывать волосы каждый день..."
"...Как-то раз Фрэнк Синатра пригласил меня к себе провести вечер в узком кругу. Был там и знаменитый агент Ирвинг Лейзер, лицо которого очень напоминало колено, на которое надели очки. Я его недавно видел, и он не меняется с годами: по-прежнему его лицо напоминает колено, на которое надели очки. Когда я вошел, он остолбенело посмотрел на меня и сказал: «Как так получилось, что он вас пригласил?» Жалкого представителя Франции, понимаешь ли… Однажды Фрэнк Синатра заскочил на пять минут на прием, который я давал, и в тот же день мои ставки пошли вверх..."
"...В общем мы не вписывались в обстановку. В Лас-Вегасе ничего не предусмотрен для тех, кто оказался здесь в белом «Кадиллаке», полном наркотиков, и не знает, куда с ними податься… Здесь так и не привился стиль «Филлмор"29. В Лас-Вегасе до сих пор считается, что Синатра и Дин Мартин – это «круто». «Андеграундная газета» здесь – это Лас-Вегас Фри Пресс, осторожное эхо «Пиплз Уорлд», или «Нэшнл Гардиан»..."
"...Я пожал плечами и отдал ему деньги. В пафосном, выложенном толстым слоем орлона вестибюле «Дезерт Инна» казалось неуместным торговаться из мелких взяток парковщику. Это была территория Боба Хоупа, Фрэнка Синатры, Спиро Агню. Изрядно пованивало дорогим огнеупорным материалом и пластмассовыми пальмами – первоклассное убежище для Крупных Клиентов..."
"...Он обещает мне, что, как только мы приедем, он откроет две бутылки своего фирменного «Бланша» и мы усядемся в саду, если, конечно, там не будет черных мошек. Потом сможем покататься на лодке, у них есть красная лодка, настоящее индейское каноэ. А когда солнце начнет садиться, на большом «Плейеле» палисандрового дерева мы будем играть что-нибудь традиционное: Коул Портера или Синатру. Мы очень любим Синатру. Потом у бассейна станем жарить свиные ребрышки от Вайянкура. Это бакалейная лавка вроде сельпо, которая торгует, когда уже все магазины закрыты. Купить здесь можно все, что угодно: от шкурок нутрии до эскимосских шапочек, а также кур, таких жирных, что, когда их помещают в духовку, они обильно плавятся и остается несчастный тщедушный цыпленок. В общем, нам предстояло провести восхитительный вечер..."
"...— Как я могу ее починить, если она не сломана? — спокойно спрашивает мистер Сомбра. Что-то поблескивает на застежке его ремня, как маленькое созвездие.
— Как это она не сломана? Слушайте, я выбрал Синатру, ясно? — негодует мужчина. Вокруг его шеи болтается цепь с тяжелой подвеской, которая угрожающе раскачивается. — Где он поет про свою крошку и про дорогу.
— Он это поет в каждой песне, — раздраженно вмешивается кто-то из мужчин за столом, стараясь сосредоточиться на карточной игре, которую его капризный приятель прервал.
— Ну и подумаешь, — не унимается тот, стуча по стеклу давно не мытым пальцем. — Короче, я выбирал Синатру. А не хор воющих ирландцев.
Мистер Сомбра улыбается и похлопывает огромного гостя по плечу, на мгновение задерживая руку.
— Значит, автомат прекрасно работает. Вы хотели послушать «Моей малышке», а старушка Сильвия решила, что вам надо побольше узнать о земле Ван-Димена. Она заботится о просвещении посетителей..."
