на заднем плане бледный пианист играл что-то из Ференца Листа. Она смотрела передачу с Дереком Уолкоттом, у него были умные, немного усталые глаза, иногда по-волчьи внимательные, если ведущий спрашивал о том, о чем ему не хотелось рассказывать. Лауреат Нобелевской премии и его жена-блондинка обедали в Голубой Башне Августа Стриндберга. Она смотрела, как они в темноте уходят по Дроттнингатан. Это была старая запись, сейчас они находились в другом полушарии под другим солнцем: время мчится через все существующее и через нас самих..."
"...MY MOTHER WAS A SINGER. Моя мать была певицей.
Однажды она спросила его про мать. Она была певицей, исполняла Штрауса, Легара и Кальмана, а больше всего Чайковского, на всех сценах страны. Она слушала с изумлением. Что она себе, собственно, представляла? Возможно, уборщицу в театре. Гримершу. Что угодно, но не опереточную певицу. Она была очень известна, одно время даже, можно сказать, знаменита, сказал Эмм. Она была русской по происхождению, или болгаркой, может немного валахской крови.
Она вышла замуж за человека намного старше, бизнесмена из Суботики, который услышал ее пение и без памяти влюбился. Когда Эмму было года четыре или пять, она начала брать его с собой в турне. Целыми днями он бегал по театру. Когда она пела на сцене, он слушал за кулисами. Писал в штаны от страха, когда она умирала на сцене. Его тошнило от беспокойства, пока она не открывала глаза. Позже она обнимала его и смеялась: дурачок, перестань плакать, я не думала умирать..."
"...Среди тех, кто приходил в гости, были профессор Зелински из Польши, он брал с собой скрипку, и фру ван дер Вельде, жена квантового физика, игравшая до войны на альте в Венской опере. По вечерам, когда смеркалось, они сидели в большой комнате вокруг пюпитра. Иногда они прерывались и начинали смеяться. Профессор Зелински стучал смычком по пюпитру, и они начинали заново. Играли Баха, Шумана, Шуберта. Мамино лицо было красивым, взгляд обращен внутрь, вглубь себя. Слушая других, мама одной рукой держала виолончель за гриф, другую со смычком опускала на колени, закрывала глаза, и ее тело и виолончель становились одним целым. И вдруг она открывала глаза, поднимала руку со смычком и приготавливалась. Резко кивала, в нужную долю секунды присоединялась к остальным, и теперь выражение ее лица было странным, отрешенным и почти пугающим — она совершенно сливалась с музыкой..."
"...В самой глубине души спрятано безумие, говорил он, и в этот колодец лучше далеко не заглядывать. У него самого была только одна страсть — наука, но она поглощала его целиком. Музыка лишала его покоя. Виолончель — громоздкий инструмент и занимает много места. Пока он был в своем Институте, она сидела с виолончелью между колен и играла. Он приходил домой, раскладывал бумаги на обеденном столе и погружался в формулы. Ничего не видел и не слышал. Эти родители, они жили каждый в своем мире. Ей хотелось, чтобы он ее выслушал, а он засыпал. Они спорили о том, что такое тон. Частота волны, говорил отец. Нечто, заставляющее душу вибрировать, говорила мать, и разговор начинал идти на повышенных тонах. Она могла играть часами. В это время она обо всем забывала. Хуже было, когда она, внезапно очнувшись от музыки, обнаруживала себя совсем не там, где ей хотелось быть. Тогда она раздражалась. Ее лицо: замкнутое и мрачное. Отец был другой. Он был попросту рассеян. Он накрывал на всех завтрак. Готовил обед. Тогда из-за стены доносился ее плач, тихий, как дождик. Они знали, отчего она плачет: она чувствует себя неудачницей. Но и смеялась она часто, особенно в Америке, это не забыть. Ее смех заражал и других, особенно отца, и они хохотали как сумасшедшие. Неважно, над чем, лишь бы смеяться вместе. По ее мнению, дочери не были музыкальны, по крайней мере старшая, это ее удручало. И правда, старшая дочь не любила виолончель. Боялась ее. Но однажды, когда она несколько дней не ходила в школу из-за болезни, произошел случай, запавший ей в память. Она лежала с высокой температурой и слушала виолночель, иногда у нее кружилась голова. Вдруг она поняла, что виолончель звучит не как обычно. Сначала звук плыл тихий, как шепот. Постепенно нарастал. Разливался в большой синий поток. И тут же набегали быстрые нотки, спеша, метались вверх и вниз по ступенькам, в беспорядке прыгали вокруг и волновали ее. Незаметно виолончель возвращалась к прежнему синему тону. Он не исчез, как она было подумала. Он жил все это время, как подводное течение под бурлящими непослушными протоками. Она решила, что мама играла специально для нее, для одной, потому что она болела. Ее кровать стала лодкой, скользящей по голубой реке. Она различала берега, где чередовались леса и горы. Она плыла и парила. Но вот поток стал смиряться, сузился в ручеек, и музыка закончилась всхлипом. Она продолжала прислушиваться, но было тихо. Как красиво ты играла, сказала она матери, вошедшей в комнату. Бах, сказала она, как взрослой. Иоганн Себастьян Бах. Он самый великий. Поиграй мне еще, попросила она. Глаза матери увлажнились. Девочка моя, сказала она. Она знала, что порадовала мать, она так и хотела. Она всю жизнь хотела ее порадовать..."
"...На столе стояла охапка красных роз. У кровати тоже были цветы, астры. После его ухода она не озаботилась попросить его вернуть ключ. И теперь подумала, что надо бы поменять замок. Ситуация была абсурдной, все было абсурдным. Розы, как трогательно, ей стало теплее, потом показалось, что пол поднимается навстречу, чтобы ударить ее. Розы — это жестоко. Дорогой профессор, дай мне совет. Тут она вспомнила, что профессор Фалькхом из Мадрида уже сказал все, что мог.
Она достала из чемодана виски, купленный в аэропорту. Несмотря на поздний вечер, включила музыку — Баха, «Страсти по Иоанну», зажгла свечи и легла на ковер. Она решила как можно сильнее напиться, потому что надо было трезво все оценить. Если этому треугольнику вообще суждено разорваться, это должна сделать она сама.
Позже, ночью, на нетвердых ногах она вышла в коридор, достала из сумки блокнот и внимательно прочитала запись того августовского сна, так запавшего в душу. Отречение Петра — три раза отрекся он от любви — потрясло ее так, что она отложила блокнот, легла на ковре на спину, подложив руки под голову, и смотрела в тревожный узор теней на потолке. Сердце колотилось..."
она поехала на метро в Большую церковь Стура Щирка на концерт. Бенджамин Бриттен, Букстехуде и Бах, орган и хор. Это было очень красиво. Она сидела на скамье одна и немного мерзла. Она могла бы позвонить старым друзьям, которых совсем забросила, но не стала. У нее не было сил общаться.
МАРИЕНКИРХЕ
Там она впервые встретила имя этого композитора, Букстехуде. Тогда она считала, что имя должно произноситься как французское: Бюкстюд. Первая самостоятельная поездка за рубеж. Ей пятнадцать лет, языковые курсы в Любеке. Следы войны были еще очень заметны. На перекрестке лежали кирпичи. Колокольню церкви не восстановили после бомбежки, внутри на полу лежали большие часы, на том самом месте, куда они упали..."
"...в самолете тоже было жарко и пахло дезинфицирующим средством. В хвосте она нашла место у окна. Салон быстро заполнялся. Сумки, пальто и узлы загружались в отсек над головой. Кто-то сел рядом с ней — мужчина в джинсах и белой рубашке. К счастью, не толстый, место на подлокотниках оставалось. Когда самолет повернул, под крылом косо показался весь Скопье, белые дома, аллеи, заводы, дороги. Скоро стали видны горы, черные скалы возносились к небу, как колючие восклицательные знаки — властные, неприрученные. Между ними ширились пропасти или мерцали голубым узкие ущелья. Она рассматривала из окна тени облаков и скользящий свет. Лететь надо было с пересадкой. Сначала до Белграда, а может, это был Загреб, и там ночевать. Ее сосед, с волосами до плеч и точеным профилем, читал газету на каком-то славянском языке. Она увидела через его плечо фотографию Каунта Бейси. Когда горы исчезли под пушистыми, освещенными солнцем облаками, они разговорились. Он тоже должен был ночевать в этом городе и утром лететь дальше, в Париж. Скоро она поняла, что он сел рядом не случайно. Он заметил ее еще в аэропорту. Это был Эмм..."
