Торнтон Уайлдер "Мост короля Людовика Святого": Кристобаль де Моралес, Томас Луис де Викториа

"... Они росли при монастыре до тех пор, пока не достигли возраста, когда их присутствие начало отвлекать набожных сестер. С этого времени они состояли при всех ризницах города — они подстригали живые изгороди монастырей, полировали распятия и раз в год проходились мокрой тряпкой по всем церковным потолкам. Лима хорошо их знала. Если священник со святыми дарами спешил по улице к ложу больного, значит, где-то позади шагал, размахивая кадилом, Мануэль или Эстебан. Повзрослев, они, однако, не проявили желания связать свою жизнь с церковью. Постепенно они овладели ремеслом писцов. На весь Новый Свет было несколько печатных прессов, и мальчики скоро стали неплохо зарабатывать переписыванием комедий для театра, баллад для публики и объявлений для купцов. Но больше всего они работали на хормейстеров, размножая бесчисленные партии мотетов Моралеса и Викториа.*.."

* Моралес, Кристобаль де (1500–1553) — испанский композитор, чьи произведения (в частности мотеты) пользовались большой популярностью у современников.

Викториа, Томас Луис де (1548–1611) — испанский композитор, автор многих церковных сочинений (в том числе и мотетов), считавшийся одним из крупнейших европейских композиторов того времени. 

Буало–Нарсежак "Жизнь вдребезги": Dalida

"...Это не комната Вероники, потому что на стене висела огромная фотография раненой незнакомки… Он тотчас узнал, фото в удостоверении было лишь жалкой карикатурой. Со стеснением в груди Дюваль снова увидел лицо бедняжки с перекошенным ртом… Он сравнивал его с этим прекрасным изображением, напомнившим ему известную кинозвезду: глаза Морган, нос Далиды… Мадам Дюваль, урожденная Версуа… Он вздохнул и вошел в туалет. Все как везде. Он открыл гардероб. Немного одежды: несколько летних платьев, блузок, которых не было у Вероники..."

Буало–Нарсежак "Жизнь вдребезги": Жильбер Беко (Gilbert Becaud)

"...Он обследовал пустынную квартиру. Вероника ничего не тронула, взяла самое необходимое. Кондиционер работал. Холодильник был полон. Запах духов Вероники летал в гостиной, смешиваясь с ментолом сигарет. На электрофоне стояла пластинка… Беко… Конечно! На спинке кресла еще оставался отпечаток ее тела, будто она еще была здесь...

...Дюваль очень удивился, оказавшись снова в вестибюле, который смог получше разглядеть: над вешалкой рогатая оленья голова, а напротив громадная кабанья морда между двумя охотничьими ружьями. Все было в приличном состоянии. Он пошел к лестнице. Прекрасные перила. На лестничной площадке сундук, над которым картина с изображением псовой охоты. Чуть дальше еще комнаты. Дюваль открыл первую дверь и зажег свет. Здесь царил жуткий беспорядок: на столе раскрытые дамские журналы мод, пепельница, полная наполовину выкуренными сигаретами, на постели плохо натянутое покрывало, кусок материи, застрявший в дверце платяного шкафа, между двумя окнами на столике проигрыватель. Он подошел и прочел название пластинки, стоявшей на нем: Беко!"

Буало–Нарсежак "Жизнь вдребезги": Claude François

"...— Поторопись, не торчать же здесь всю ночь!

У него не было даже сил для ответа. Пусть себе Клод Франсуа горланит. Он мучительно улыбнулся, обнажив зубы, медленно поднялся, привалился к крылу машины. Рауль узнал это легкое головокружение. Он уже испытывал его много раз при виде грохочущего поезда метро: сделать шаг, еще один, а затем — последний! Это чувство возникало где–то в животе, в пояснице, как в начале обладания женщиной. А затем желание исчезает, и ты пробуждаешься с потными ладонями. Все это смахивает на противную ребячью игру, вроде русской рулетки..."

Буало–Нарсежак "Жизнь вдребезги": Joe Dassin, Enrico Macias

"...Вероника снова закурила и запустила музыку. Джо Дассен… 

Прекрасная ночь с длинными огнями автомобилей, блестевшими словно драгоценные камни, превратились в кафе–шантан. «Я убью ее, — вдруг подумал Дюваль. — Задушу ее вместе с миллионами». Ну, не так уж и много, какие там миллионы! Среди всех разочарований это было, пожалуй, самым огорчительным. Жениться на женщине с претензиями богачки, которая жила на широкую ногу на доходы, самыми понятными из которых были алименты прежнего мужа. Тут было много таинственного. Сколько же тот отпускал ей на самом деле? Он, видно, зарабатывает кучу денег. Если верить Веронике, он владеет большими землями в Нормандии, где занимается коневодством. Да только можно ли ей верить? Столько раз он уличал ее во лжи. В вещах совсем уж безобидных. К счастью, она ему безразлична. Хорошо бы она ему изменила. Он легко поддавался всяким влияниям. Стоило кому–либо предложить ему какой–нибудь план, как он тут же обольщался им, увлекался, верил в перемену жизни, быстро вставал на сторону того, кто решал. «Нам нужно что–нибудь солидное, — говорила она, — что–то вроде клиники. Если у тебя жалкий вид, то ты на всю жизнь останешься лекаришкой, костоправом. А если мы откроем дело с современным оснащением, тебя будут считать настоящим врачом». Она сразу нащупала больное место, а после, как только он заикнулся об обязательствах по расходам… Все! Бесполезно ворошить!

Он обгонял тракторы, крытые подводы…цирк… Цирки всегда переезжают ночью. Он вдруг почувствовал, что вовлечен в какой–то трюк фокусника… После Дассена — Энрико Масиас.

— Ты не могла бы немного убавить звук? Ничего не слышно..."

Хуан Рульфо "Северная граница": Marian Anderson

"...— За каким же чертом-дьяволом тебя на Север несет?

— Подзаработать там думаю. Вы на Кармело поглядите — нажился, богачом вернулся, даже патефон привез. Теперь к нему денежки сами плывут. Желаешь музыку послушать, пожалуйста, гони пять сентаво, поставит тебе по вкусу танец, или Андерсон* эту, которая песни поет жалостные. Ему все равно — по пять сентаво за номер — и точка. Народ у него перед домом в очереди стоит. Вот и посудите, трудно ли: поехал и вернулся — всего и дела. Посмотрел я, посмотрел и тоже надумал на Север податься..."

Рэй Д. Брэдбери "Подлинная египетская мумия работы полковника Стоунстила": Джузеппе Верди "Аида"

"...Какой был день! Спустя много лет люди повторяли: вот это был день! Мэр только успевал забежать домой, чтобы переодеться: он произнес три речи, возглавил две процессии (одну — вдоль по Мейн-стрит до конца трамвайного маршрута, другую — в обратном направлении), а в центре этих событий находился Озирис Бубастис Рамзес Амон-Ра-Тот, который улыбался то направо, когда сила притяжения одолевала его хилое туловище, то налево, когда процессия заворачивала за угол. Битый час оркестр из дудок и барабанов, теперь значительно усиленный медными духовыми инструментами, подкреплялся пивом и разучивал торжественный марш из «Аиды», который потом был исполнен столько раз подряд, что женщины стали уносить домой ревущих младенцев, а мужчины ретировались в бары, чтобы хоть как-то успокоить нервы. Поговаривали о третьем параде и о четвертой торжественной речи, но сумерки застали город врасплох, и все, включая Чарли, разбрелись по домам ужинать — точнее, обсуждать новости..."