"...Заезжий офицер, поляк, музыкант, красавец Машевский, после танцев и игр и живых картин, сел к роялю и сыграл мазурки Шопена. Что это было? Это была дрожь, сохранившаяся (вместе с "Церлиной") на всю жизнь. Это было блаженство, равного которому он до сих пор не знал. Он рос. Он научился наслаждению, таинственной, перехватывающей горло, радости. А когда Машевский через полгода опять вернулся в Воткинск и опять забряцал шпорами в гостиной, засиял ослепительно любезной улыбкой перед дамами, Пьер, кстати, носивший в то время еще клетчатые платьица с юбкой в складку, сел за рояль и сыграл ему те две мазурки, которые тот играл на святках. Машевский поднял его на воздух, расцеловал пахнувшую, как у всех мальчиков, птичьими перьями голову... С этого дня Фанни стала собирать исписанные Пьером клочки бумаги, его старые тетрадки, какие-то залитые чернилами черновики: она думала, что все это может когда-нибудь пригодиться, лет через пятьдесят, когда она будет древней старухой и вернется во Францию, а он будет пожилым и знаменитым господином! Кто знает!.."
"...И потом эта оркестрина, вывезенная Ильей Петровичем из столицы! Недавно Пьер стоял за дверью и слушал, приложив по-взрослому руку к сердцу. Видно, оно шибко колотилось у него в груди. Это была единственная музыка в доме, и он услышал ее. Оркестрина, вывезенная из Петербурга, - последнее слово музыкальной механики - звучала отлично. В доме не было музыкантов - ни флейта юности Ильи Петровича, ни приятный голос Александры Андреевны не оставили по себе к этому времени никаких воспоминаний. Фанни к музыке была глуха, - вся ее чуткость относилась к телесному и душевному росту детей. Иногда в доме звучали бойкие польки или другие танцы, сыгранные каким-нибудь добрым гостем, - в доме, как во всяком порядочном доме, был рояль. Никто из живых так не тронул сердце Пьера, как неодушевленная оркестрина. Он прислушивался к ней сперва бессознательно... Внезапно он услышал "Дон Жуана". Это была ария Церлины. - На всю жизнь! Он почувствовал слезы, тоску, счастье. Ему в это время не было еще пяти лет. Валов в органе было довольно много, были отрывки из опер Россини, Беллини, Доницетти. Самый звук уже волновал его, но когда начиналось "Vedrai, carino"*, он был охвачен тем "святым восторгом", из которого через двадцать лет выступили, быть может, его первые творческие восторги. Он бывал так взволнован, что Фанни схватывала его на руки и уносила наверх. Но там он продолжал слушать - уже неслышную - музыку, перебирать пальцами в воздухе и мутными глазами смотреть вокруг себя. Мать первая подвела его к роялю, показала ему гамму, положила руки на клавиши. Он подобрал арию Церлины: все собрались слушать, и много по этому поводу было удивления и смеха. У Пьера был слух, Фанни была взволнована больше всех: теперь уже не Александра Андреевна, но она спрашивала себя: не вредно ли это? Но оторвать его от рояля было уже невозможно, а когда его оттаскивали от инструмента, он продолжал барабанить по столам, по диванам, по оконному стеклу - и однажды, ударив какое-то форте, разбил окошко, поранил до крови руку и был наказан...."
* "Видишь, миленький" (итал.) - ария Церлины из оперы В. А. Моцарта "Дон Жуан" (II д., № 19).
"...— Если в общих чертах, праведники взойдут на небеса, а грешники останутся на земле и на них обрушатся страшные болезни и катастрофы, Христос вернется для сражения с Антихристом, наступит Армагеддон, и всем будет худо.
— Это как-то связано с Вознесением?
— Вознесение будет сначала. А болезни и войны наступят потом.
— И когда все это должно случиться?
— Предполагается, что в любой момент.
Ричер вспомнил о небольшой самодовольной речи, которую произнес Тарман на металлическом заводе. «Есть знаки, — сказал он. — И возможность ускорения некоторых событий».
— Что может послужить сигналом? — спросил Ричер.
— Я не уверен, что такой сигнал существует. Предположительно в дело вступит божественная воля. Во всяком случае, на это многие рассчитывают.
— Ну, какие-то признаки? Способ узнать, что конец приближается?
Священник пожал плечами, не отпуская руль.
— Представители братства Конца Света читают Библию так, как некоторые слушают пластинки с песнями «Битлз», поставив их задом наперед. Там что-то говорится о красном тельце, рожденном в Святой земле. Энтузиасты Конца Света очень стараются. Они посещают различные ранчо и ищут телят с необычной рыжеватой окраской. Потом отправляют наиболее перспективные пары в Израиль, надеясь, что там родится теленок нужного цвета. Они хотят, чтобы все началось как можно быстрее. Это еще одна их отличительная черта. Они не могут ждать, поскольку у них нет ни малейших сомнений, что они окажутся среди праведников. Это превращает их в лицемеров. Большинство людей признают, что только Бог решает вопрос о праведниках. В конечном счете все сводится к снобизму. Они уверены, что они лучше остальных..."
"...Петро з Романом зголосилися до зібраного з різних уламків артилерійського дивізіону. Петро знову обійняв команду батареєю, а Романа взяв до себе на відділ зв'язку, щоби бути їм укупі.
Новосформована група пішла на фронт, під Підгірці...
Ця Петрова батарея теж рухалася кінною тягою... Знову коні! Ах, бідолашні коні! Петро любіив запрягати ці істоти тільки в пісні.
"...На фронті стояло затишшя. Ворог зупинився й не подавав знаку. Може, він і взагалі вже не буде настулати. Десь він там по той бік Бродів застряг...
Ходило пророцтво якоїсь Насті Стигматички про те, що десь там, по той бік Бродів він, той ворог, і «пощезне». Сам пощезне.
Прийде якась змора на нього, на ворога, не то чума, не то язва сибірська, чи щось подібне, і вигине він, як сарана, і на тому буде кінець. Ніколи він не дійде до Львова... Чи не гарно! Ну, зовсім так, як і в гімні національнім тім співається:
"...Їхали на схід з піснями, ніби на якесь свято. Принаймні в Петровому ешелоні пісні гриміли увесь час, незважаючи навіть на те, що часом (це коли вони їхали німецькою та чеською територією) небо вкривали хмари англійських та американських літаків, що мерехтіли безліччю блискучих цяток у зеніті і тягли за собою довгі борозни білого диму, загрожуючи раптом розсипатися жахливим градом і всей ешелон обернути в пил.
Найулюбленішою й найгримливішою піснею була знаменита тая, давня стрілецька:
Ой видно село, широке село під горою...
Села ніякого не було видно, бо мимо поїзда, наїжаченого зенітками миготіли лише німецькі дорфи, а потім чеські містечка та черепичні покрівлі фільварків та розбомблені станції. Але вони — співаки — бачили за тим усім таки село. Широке село. Українське село. Рідне. їхнє! Квітуче. Зворушливо гарне..."
"...В нем говорилось: «Фрэнсис, рад тебя слышать. Нам нужно встретиться. Может, пообедаем или ты предпочитаешь сходить в кино? Я должен вернуть тебе диски Хендрикса. Спасибо, они мне ужасно понравились. Шестая песня второго альбома динамически безупречна. Дай мне знать, когда в следующий раз будешь в Вашингтоне. Пожалуйста, позвони как можно скорее».
— Ты собираешь диски? — поинтересовался Ричер.
— Нет, — ответила Нигли. — И не переношу Джимми Хендрикса.
— Ты ходила в кино или на свидания с этим парнем? — спросил О'Доннел.
— Никогда, — ответила Нигли.
— Значит, он путает тебя с другой женщиной.
— Сомневаюсь, — пробормотал Ричер.
— Это шифр, — сказала Нигли. — Он отвечает на мой вопрос. Иначе быть не может. Он дал мне официальный ответ со своего обычного электронного адреса, а потом послал кодовое сообщение с одноразового. Так он прикрывает свою задницу.
— Что за шифр? — спросила Диксон.
— Это как-то связано с шестой песней второго альбома Хендрикса.
— Этот альбом вышел позднее, — возразила Диксон. — Первый назывался: «Are You Experienced».
— А на каком альбоме была обнаженная женщина на обложке?
— На «Electric Ladyland».
— Мне нравилась обложка.
— Ты отвратителен. Тебе ведь было всего восемь лет!
— Почти девять.
— Второй альбом — «Axis Bold As Love», — сказал Ричер.
— Как называлась шестая песня? — спросила Диксон.
— Понятия не имею...
...Они пошли на восток по Сансет, наткнулись на «Тауэр рекордс», зашли и оказались в окружении прохладного воздуха, молодых людей и громкой музыки. Довольно быстро им удалось обнаружить секцию «X», где продавали альбомы Джимми Хендрикса. Четыре старых названия, которые Ричер узнал, а также ряд посмертных изданий. Продавался и «Axis Bold As Love» — три экземпляра. Ричер взял один из них и открыл, чтобы просмотреть названия песен. Однако ярлык с ценой закрывал список.
Аналогичная картина наблюдалась на втором и третьем экземплярах.
— Сорви ярлык, — предложил О'Доннел.
— Украсть диск?
— Нет, сорви пластик.
— Я не могу так поступить. Диск нам не принадлежит.
— Ты лупишь полицейских по носу, но не можешь испортить упаковку в магазине?
— Это другое дело.
— И что же ты собираешься делать?
— Куплю диск. В машине есть проигрыватель дисков?
— Последние сто лет, — проворчала Диксон.
Ричер взял диск и встал в очередь за девушкой, на лице которой было больше металла, чем у человека, пострадавшего от взрыва гранаты. Оказавшись у кассы, Ричер вытащил тринадцать из оставшихся у него восьмисот долларов и впервые в жизни стал обладателем продукта цифровых технологий.
— А теперь сними обертку, — нетерпеливо сказал О'Доннел.
Это оказалось непростой задачей. Ричеру пришлось пустить в дело зубы. Наконец он извлек диск, провел пальцем по списку песен и прочитал:
— «Маленькое крыло».
О'Доннел пожал плечами. Нигли тоже ничего не понимала.
— Все без толку, — упавшим голосом произнесла Диксон.
